Древнерусская литература

Принципы христианского канонического искусства, всеобъемлющая идея следования образам, восходят к теории образа, сформировавшейся в Византии в VIII—IX веках на основе учения Феодора Студита и Иоанна Дамаскина. Древнерусская литература была наполнена кочующими из произведения в произведение идеологемами, фразами, одинаковыми или сходными словесно-стилистическими приёмами; это же относится к мировоззренческим, содержательным сторонам источника и особенностям его литературного оформления. Канон русской средневековой культуры позволял соотносить незнакомое, новое с известным, придавать ему законченный облик и включать в систему общепризнанного. В то же время требования литературного канона были весьма нечёткими, не было конкретных указаний. Стереотипы описания складывались по мере накопления опыта^[2].

Одна из основных особенностей древнерусской литературы описана в теории литературного этикета Д. С. Лихачёва. Как и в фольклоре, в древнерусской литературе особое значение имели «общие места». Литературное произведение стремится не удивить читателя новизной, а, напротив, — «заворожить» его привычностью^[12]. Авторы стремились всё ввести в известные нормы, классифицировать. Составляя литературное произведение, автор совершает некий обряд, участвует в ритуале. Рассказ ведётся в подобающих рассказываемому церемониальных формах^[12]. Передаются речи, которые должны быть произнесены в конкретной ситуации, действия, которые должны быть совершены при данных обстоятельствах, интерпретация обстоятельств, приличествующая случаю. Восхваляется или порицается то, что принято восхвалять и порицать, всему славословию или хуле придаются приличествующие случаю формы. Смешиваются должное и сущее. Литературные произведения, как правило, лишены художественных «неожиданностей». Неожиданности и новизна так же нежелательны, как нежелательны они в любых церемониях или обрядах. Абстрагирование и этикетность, однако, не охватывали литературные произведения целиком. Почти в каждом памятнике имеются многочисленные отступления от этикета. В этих отступлениях автор мог выражать личное, непосредственное, отношение к предмету. В произведение проникали элементы реалистичности, личностное, авторское начало^[12].

Этикетность приводит, как и в фольклоре, к особой импровизационности литературного творчества, его коллективности и традиционности. Литературные произведения не ограждены друг от друга строгими границами, текст не закреплён точными представлениями о литературной собственности, произведения обладают некоторой «текучестью», неустойчивостью текста, отражающейся в общем литературном процессе «размытостью» хронологических границ^[12].

Лихачёв связывал литературный церемониал с системой строгих ограничительных норм Средневековья. Наиболее существенными факторами влияния были внешняя идеологическая принудительность, общемировоззренческая предрешённость высказывания, которое основывалось не на достоверности, а на истинности, на должном^[2].

Близкую трактовку древнерусской литературы даёт А. В. Каравашкин. По его мнению, концепция этикетности исключала авторский замысел, целеполагание и имманентную смысловую природу текста. Однако любое произведение восходит к внетекстовой реальности и предполагает идейные и содержательные задачи, которые решал автор. Преобладание имперсонального, по мнению учёного, не означало полного отсутствия личностного начала^[2].

Исследователь отмечает стабильность и неизменность творческих принципов средневековой русской литературы. Согласно Каравашкину, передача книжной традиции в течение всего периода существования древнерусской литературы обеспечивалась благодаря наличию единого корпуса литературных образцов. Для изображения и оценки схожих ситуаций и объектов использовались общие модели и готовые формы. Если в настоящее время степень таланта автора определяется способностью обновлять поэтические ассоциации читателя, создавать новые образы, то традиционная, в том числе древнерусская, книжность ценила умение пользоваться уже готовыми образцами. Мастерство книжника заключалось в непринуждённости обращения с элементами письменной культуры. Авторы учились на примерах образцовых произведений, в условиях отсутствия теоретически разработанных правил. Канон был не нормой, он функционировал как обычай, совокупность изменчивых навыков, передававшихся стихийно, на основе прецедентов. Причём подражание авторитетным текстам не всегда декларировалось и, вероятно, не всегда в каждом конкретном случае осознавалось, оно было заключено в писательской практике, узусе средневековой книжности. По причине отсутствия теоретического осмысления литературной культуры самими носителями, сведения об этом узусе являются результатом реконструкции исследователями. В рамках литературного обычая Каравашкин выделяет типичные конструкции, типичные мотивы и формулы (топосы) и типичные интерпретации. Общие места и формулы могли существовать вне абстрактного жанрового канона, как универсальные идейно-художественные приёмы. Запас средств выражения задавался традицией, но возможности их отбора и сочетания были неограничены^[2].

Русская культура выработала собственный тип образованности и системы нормативной литературы. Проявления античной и европейской образованности, риторика («красноречие») и поэтическое искусство («стихотворное художество») рассматривались как «внешняя мудрость», присущая «латинству». Наиболее последовательно эту позицию выразил протопопАввакум (XVII век): «Не ищите риторики и философии, ни красноречия, но здравым истинным глаголом последующее, поживите. Понеже ритор и философ не может быти християнин»^[17].

Творческие установки и литературная техника Руси носили имманентный характер. Многие древнерусские писатели были, прежде всего, знатоками образцовых текстов. Они руководствовались определёнными передававшимися через поколения установками, принципами и навыками. Однако отдельные памятники литературы, посвящённые проблемам литературной техники, встречаются редко и имеют описательный характер (известны уже с XI века). В XVI—XVII веках имел место опыт составления письмовников — собирания типичных оборотов речи, которые приличествовали ситуациям и образам адресатов. Известны также азбуковники — энциклопедии и словари, в том числе словари иностранных слов, содержащие, помимо прочего, толкования отдельных стиховедческих терминов^[2][18].

Писатель в восприятии данной культуры не сочинял, а сообщал миру трансцендентные божественные истины, которые открылись ему в награду за смирение и благочестие^[4]. Одной из основных особенностей древнерусской литературы была её имперсональность. Судьба литературного памятника была связана с коллективным творчеством многочисленных переписчиков и редакторов. Произведения не считались принадлежащими конкретному автору, авторская воля никак не закреплялась в традиции, авторство было неотделимо от соавторства^[2].

В то же время каждый новый текст, в том числе переработка предшествующих сочинений, представлял собой определённый авторский проект. Авторское начало выражалось в обилии вариаций текста, его перекомпоновках, сокращениях, вставках, изменениях манеры высказывания, повествования и стиля. Топосы и цитаты в конкретных нюансах переосмысливались и приобретали новый контекст. Тем не менее, авторское начало проявлялось значительно менее отчётливо, чем в Новое время^[2].

«Учение книжное» на Руси было начато при князе Владимире Святославиче. Древнейшей сохранившаяся книга Руси — Новгородский кодекс, датируемый временем не позднее первой четверти XI века. Памятник представляет собой триптих из трёх покрытых воском дощечек, найденный в 2000 в ходе работ Новгородской археологической экспедиции. Основные его тексты — два псалма; также имеются «скрытые» тексты, процарапанные по дереву. Они сохранились в виде слабых отпечатков на дощечках под слоем воска. А. А. Зализняку удалось прочитать часть «скрытых» текстов, среди которых не известное ранее сочинение, рассказывающее о постепенном движении людей от тьмы язычества через ограниченное благо Моисеева закона к свету христианского учения (тетралогия «От язычества к Христу»)^[3].

«Повесть временных лет» рассказывает, что сын Владимира князь Ярослав Мудрый организовал в Киеве работы по переводу текстов и книгописанию. В XI—XII веках на Руси действовали разные школы и центры, которые занимались переводами в основном с греческого языка. От этогй деятельности сохранились «Чудеса Николая Мирликийского» (1090-е годы) — наиболее почитаемого на Руси святого; «Житие Василия Нового» (XI век), в котором ярко изображены картины адских мук, рая и Страшного суда; севернорусский перевод «Жития Андрея Юродивого» (XI в. или не позднее начала XII века), под влиянием которого на Руси в 1160-е годы установили праздник Покрова Пресвятой Богородицы; «Повесть о Варлааме и Иоасафе» (не позднее середины XII века). В Галицком княжестве перевели сочинение античной историографии «История Иудейской войны» Иосифа Флавия (не позднее XII века). К числу восточнославянских переводов XI—XII веков обычно относится византийский героический эпос «Девгениево деяние» и древняя ассирийская «Повесть об Акире Премудром» (с сирийского или армянского). Не позднее XII—XIII веков был выполнен перевод с греческого сборника афоризмов античных, библейских и христианских авторов под названием «Пчела», который включает этические наставления и расширяет историко-культурный кругозор читателей. При Ярославе Мудром было положено развитию Русской Правды, основного письменного свода законов Руси; составлено «Слово о законе и благодати» Илариона (между 1037 и 1050). Риторически украшенное сочинение монаха Иакова «Память и похвала князю Владимиру» (XI век) прославляет крестителя Руси. У Иакова был доступ к летописи, предшествовавшей Начальному своду, уникальные сведения которой он использовал^[3].

Важнейший для этого периода литературный центр — Киево-Печерский монастырь, который поддерживал связи с Константинополем и, вероятно, с Сазавским монастырём оставшимся последним очагом славянской глаголической книжности в Чехии XI века. К числу самых ранних произведений древнерусской ангиографии принадлежит Житие Антония Печерского, одного из основателей Киево-Печерского монастыря. В целостном виде памятник не сохранился. Он был использован в Начальном летописном своде. Ученик Антония Феодосий Печерский, известный как «отец древнерусского монашества», писал церковно-учительные и антилатинские произведения, инициировал работы по переводу церковной и богослужебной литературы в 1060-х годах в связи с введением в Киево-Печерском монастыре, а затем и во всей Руси, константинопольского Студийского устава. Был выполнен перевод самого этого устава, огласительных поучений Феодора Студита, его жития и др.^[3]

Монахи Киево-Печерском монастыря вели летописание. Здесь были составлены летописный свод Никона Печерского (около 1073) и Начальный свод (около 1095). Эти своды были включены в «Повесть временных лет» (1110-е годы), который учёные считают ценнейшим памятником древнерусской культуры и исторической мысли. Часто считается, что её первая редакция (1110—1112 или 1113) была создана киево-печерским монахом Нестором. Эта летопись сложна по своему составу и источникам. Её авторы почерпнули сведения из дружинно-эпических преданий (о гибели князя Олега от укуса змеи, под 912 годом, о мести княгини Ольги древлянам, под 945—946); из народных сказаний (о старце, который спас белгородцев от печенегов, под 997); топонимических легенд (о юноше-кожемяке, одержавшим победу над печенежским богатырём под 992); рассказов современников — воеводы Вышата и его сына воеводы Ян Вышатич; текстов договоров Руси с Византией 911, 944 и 971 годов; церковных поучений (речь безымянного греческого философа под 986); агиографических сочинений (о князьях Борисе и Глебе, под 1015), воинских повестей и др. В «Повести временных лет» события излагаются по годам, в структурном плане памятник подобен латинским каналам и отличается от византийских хроник, в которых нет погодных записей. В течение нескольких веков древнерусская летопись была образцом для подражания в летописном жанре; она дошла в составе более поздних сводов XIV—XVI веков. В летописный свод входит созданная изначально как самостоятельное произведение «Повесть об ослеплении князя Василька Теребовльского» (1110-е годы), которую составил очевидец этих событий Василий. В «Повесть временных лет» выключено также «Поучение» князя Владимира Мономаха — три самостоятельных сочинения: поучение детям, автобиография князя — летопись его жизни и военных походов, и письма своему сопернику, князю Олегу Святославичу Черниговскому. В «Поучении» раскрывается идеал мудрого и справедливого государя, свято хранящего верность договорам, храброго князя-воина и благочестивого христианина. Это произведение типологически сближается со средневековыми западноевропейскими поучениями детям — наследникам престола^[3].

«Чтение о житии Бориса и Глеба», составленное киево-печерским монахом Нестором вместе с другими ангиографическими памятниками XI—XII века — анонимным «Сказанием о Борисе и Глебе», «Сказанием о чудесах Романа и Давида», — образует цикл, повествующий о крупной междоусобице сыновей Владимира Святославича за киевский престол. Борис и Глеб (в крещении Роман и Давид), которых убили в 1015 году, как утверждают источники, по приказу их старшего брата Святополка, представлены мучениками не столько религиозной, сколько политической идеи. Своей смертью они утвердили торжество братолюбия и необходимость младших князей подчиняться старшему княжеском роде ради сохранения единства Русской земли. Братья, почитаемые как страстотерпцы, стали первыи канонизированными святыми на Руси и считаются её небесными покровителями и защитниками. После «Чтения» Нестор Печерский составил «Житие Феодосия Печерского», которое стало образцом для жанра преподобнического жития и позднее было включено в Киево-Печерский патерик, состоящий из кратких рассказов об истории монастыря, его насельниках, их жизни в аскезе и духовных подвигах. Формирование этого памятника начинается в 1220—1230-е годы на основе переписки и сочинений Симона, епископа Владимирского и Суздальского, и киево-печерского монаха Поликарпа. Источниками для их рассказов о событиях XI — первой половины XII века послужили монастырские и родовые предания, народные сказания, киево-печерское летописание, жития Антония и Феодосия Печерских. В качестве литературных образцов использовались переводные славянские патерики. В плане художественных достоинств патерик Киево-Печерский монастыря оценивается как не уступающий переводным с греческого языка памятникам своего жанра, таким как Скитский, Синайский, Египетский и Римский патерики, которые вошли в «золотой фонд» средневековых западноевропейских литературных традиций^[3].

Вероятно, на Афоне или в Константинополе древнерусские и южнославянские книжники в результате совместной работы перевели с греческого языка и дополнили новыми статьями Про́лог — житийный и церковно-учительный сборник, в основе которого лежит византийский Синаксарь. Пролог включает краткие редакции агиографических текстов, упорядоченных согласно церковному месяцеслову (с 1 сентября). Переводческая работа проводилась не позднее XII века, поскольку древнейший известный список (Софийский Пролог) был создан в конце XII — начале XIII веков. На Руси Пролог неоднократно редактировали, дополняли русскими и славянскими статьями. Он имел большую популярность, о чём свидетельствует большое число списков, а с XVII века и изданий памятника^[3].

В северной части Руси литературным центром был Новгород. Летописание там велось при Софийском соборе уже в середине XI века В конце 1160-х годах священник Герман Воята на основе переработки предшествующих летописных памятников составляет владычный (архиепископский) свод. Летописными работами руководили новгородские епископы, которые сами создавали литературные произведения. Так, епископ Лука Жидята написал «Поучение к братии» (1030—1050-е годы) — образец простого неукрашенного церковно-учительного красноречия, раскрывающий основы христианской веры. Архиепископ Антоний составил «Книгу Паломник», где описывается путешествие в Константинополь до захвата города крестоносцами в 1204 году. Об этом событии повествует неизвестный очевидец, свидетельство которого выключено в состав Новгородской первой летописи — «Повесть о взятии Царьграда фрягами». К этому времени жанр «хождений» существовал на Руси уже около века^[3].

В начале XII века игумен одного из черниговских монастырей Даниил совершил паломничество в Святую землю, где его встретил иерусалимский король Балдуин (Бодуэн) I, одн из вождей Первого крестового похода. В «Хождении» Даниил представил себя посланцем всей Русской земли, изображённой как некое политическое целое. Это произведение рассматривается в качестве образца паломнических записок, считается ценным источником исторических сведений о Палестинской земле и Иерусалиме. Форма и содержание этого источника сближает его с многочисленными итинерариями («путешественными книгами») западноевропейских пилигримов. Автор подробно описывает маршрут своего путешествия, виденные им достопримечательности и святыни, пересказывая связанные с ними церковно-канонические предания и апокрифы^[3].

Подобно средневековой Европе в Русской земле уже в XI веке наряду с ортодоксальной литературой, распространились апокрифы — легендарного содержания сочинения, не включённые в церковный канон. Основная их масса была заимствована из Болгарии, в которой в X веке имела влияние дуалистическая ересь богомилов. В тематическом отношении апокрифы делятся на ветхозаветные («Сказание, как сотворил Бог Адама», апокрифы о Соломоне, «Книга Еноха»), новозаветные («Евангелие детства», или «Евангелие от Фомы», «Первоевангелие Иакова», «Евангелие Никодима», «Сказание Афродитиана»), а также эсхатологические о загробной жизни и конце мира («Видение пророка Исайи», «Хождение Богородицы по мукам», «Откровение Мефодия Патарского») и др. Многие апокрифы включены в состав догматико-полемической компиляции под названием «Толковая палея» (предположительно, XIII век) и её переработанной версии — «Хронографическая палея». Апокрифы именовались в особых списках (индексах) отречённых книг. Древнейший славянский индекс апокрифов был переведён с греческого языка и включён в Изборник 1073 года, восходящий к приведённому с греческого сборнику болгарского царя Симеона. Списки отречённых книг, отражающие уже древнерусский круг чтения, начали составляться на рубеже XIV—XV веков. Они носят рекомендательный характер, а не строго запретительный, с дальнейшими карательными санкциями. Многие апокрифические сочинения («Первоевангелие Иакова», «Сказание Афродитиана» и др.) не считали как «ложные писания» и почитали наравне с каноническими церковными текстами^[3].

После смерти сына Владимира МономахаМстислава Великого (1132) Киев теряет власть над большей частью русских земель и государство распадается на около полутора десятков суверенных и полусуверенных государственных образований, в которых шло развитие новых литературных центров. К этому времени на Руси распространяется греческая образованность, о чём свидетельствует митрополит Киевский Климент Смолятич в своём послании пресвитеру Фоме (середина XII века), где он обсуждает Гомера, Аристотеля, Платона и толкование Библии при помощи притч и иносказаний. Кирилл, епископ Туровский на высоком уровне владел приёмами византийской экзегетики. Всего ему атоибурируют более 30 произведений, включая цикл из 8 слов на праздничные дни Цветной Триоди, цикл седмичных молитв, «Повесть о белоризце и мнишестве» и др.^[3]

В правление Андрея Боголюбского наблюдается культурный подъём Владимиро-Суздальского княжества. Князь стремился под своей властью возродить единство Руси, его интересовало прославление своей деятельности, местных святых и святынь. В честь победы над волжско-камскими булгарами в 1164 году Андреем Боголюбским было написано «Слово о милости Божьей». С деятельностью этого князя связается создание таких сочинений, как «Сказание о победе над волжско-камскими болгарами в 1164 года и празднике 1 августа» (1164—1165), «Житие епископа Леонтия Ростовского» (1160-е годы), считавшегося небесным покровителем Владимирской Руси, «Сказание о чудесах Владимирской иконы Божией Матери» (возможно, 1163—1164), которое легло в основу цикла произведений об одной из наиболее почитаемых святынь Руси. Гибель князя в результате боярского заговора описывает драматическая и исторически достоверная «Повесть об убиении Андрея Боголюбского» (вероятно, между 1174 и 1177). Значимые памятники местной агиографии — «Житие княжны Евфросинии Полоцкой» (не ранее последней четверти XII века), основавшей монастыри и в старости совершившей паломническое путешествие через Константинополь в Святую землю; и созданное Ефремом «Житие Авраамия Смоленского» (XIII века), книжника-аскета, в связи со своей учёностью подвергшегося гонениям^[3].

На пересечении книжных, в первую очередь библейских, и фольклорных традиций создано сочинение Даниила Заточника, известное в двух редакциях — «Слово» и «Моление» (XII или XIII века), где в иносказательной и саркастичной форме изображены быт и нравы эпохи, раскрыта трагедия незаурядного человека, преследуемого нуждой и бедами. Автор был сторонником сильной и «грозной» княжеской власти, обращаясь к ней с просьбой о помощи и защите. В плане жанра памятник соотносится со средневековыми западноевропейскими «молениями», в которых авторы просили о помиловании, освобождении из заключения; часто они писались в стихах в форме афоризма и притчи^[3].

Средневековому общеевропейскому литературному развитию соответствует также «Слово о полку Игореве» (конец XII века). Поводом его написания стал неудавшийся поход новгород-северского князя Игоря Святославича на половцев в 1185 году. О поражении Игоря рассказывают также воинские повести, сохранившиеся в составе Лаврентьевской летописи (1377) и Ипатьевской летописи (конец 1410-х — начало 1420-х годов). Однако неизвестный автор «Слова» использовал этот эпизод многочисленных войн Руси со Степью, чтобы создать великий памятник поэзии, стоящий в одном ряду с шедеврами средневекового европейского эпоса. Поэтическая образность этого произведения имеет связь с дохристианскими представлениями. Считается, что «Слово» соединяет риторические церковные приёмы литературы с традициями эпической поэзии дружинной среды, образцом которой для него были творения неизвестного поэта-певца XI века Бояна. Идеалы «Слова» его создатель видел в уходящем прошлом Руси. Он был убеждённым противником княжеских усобиц, губительных для Русской земли^[3].

Монгольское нашествие нарушило развитие литературы Руси, стало причиной её существенного сокращения и упадка, на длительное время прервало связи русской книжной культуры с другими славянскими. Первая битва с монголами на Калке в 1223 году получила отражение в повестях, известных в составе Новгородской первой, Лаврентьевской и Ипатьевской летописей. Вторжение нового мощного неприятеля восприняли на Руси как знамение конца мира. Ушедшие величие, могущество и красота Руси оплакивает автор лирического «Слова о погибели Русской земли» (между 1238 и 1246 годами) — фрагмента утраченного произведения о монголом нашествии. Памятник известен в двух списках и был своеобразным вступлением к изначальной редакции «Повести о житии Александра Невского». Самым видным церковным ритором в это время был епископ Серапион, которому удалось соединить простоту и ясность языка с искусством красноречия. Из его творчества дошло пять поучений с обличением языческих обычаев, веры в колдовство и призывом к покаянию перед лицом обрушившихся на страну бедствий^[3].

Выдающимся памятником южнорусского летописания стала Галицко-Волынская летопись, которая включает две самостоятельные части: «Летописец Даниила Галицкого» (до 1260) и летопись Владимиро-Волынского княжества (с 1261 по 1290). Первый памятник составлен в нетрадиционной форме свободного исторического повествования и не ограничен погодными записями. В нём использовались устные народные предания, включая половецкий эпос — рассказ о траве «емшане». Составитель представил яркое жизнеописание князя-воина Даниила Галицкого, боровшегося против монголов, польских и венгерских феодалов, мятежного галицкооо боярства^[3].

В результате монгольского нашествия возродились идеалы мудрого государя, мужественного защитника родной земли и православия. Яркий образец мученического жития — «Сказание об убиении в Орде князя Михаила Черниговского и его боярина Феодора» (краткая, проложная, редакция создана до 1270-х годов), которых казнили по приказу хана Батыя в 1246 году за отказ поклониться языческим идолам. В старейшем памятнике тверской агиографии «Житии князя Михаила Ярославича Тверского» (конец 1319 — начало 1320 или 1322—1327) раскрывается политическая подоплёка конфликта. В 1318 году Михаила казнили в Орде в результате интриг московского князя Юрия Даниловича — соперника тверского князя в борьбе за великое княжение Владимирское. Житие изображает Юрия в самом невыгодном свете и включает антимосковские выпады. В официальной московской литературе XVI века его подвергли сильной промосковской цензуре. При сыне убитого князя, великом князе Александре Михайловиче, в Твери в 1327 году произошло восстание против ханского баскака Чолхана. Эти события отражают созданные вскоре после них «Повесть о Шевкале», включённая в состав тверских летописных сводов, и народная историческая песня «О Щелкане Дудентьевиче»^[3].

«Повесть о житии Александра Невского» (первоначальная редакция, вероятно, 1280-х годов), в которой соединены традиции воинской повести и жития представляет «военно-героическое» направление в агиографии. Это сочинение повлияло на «Повесть о Довмонте» (вторая четверть XIV века), княжение которого отмечено для Пскова расцветом и победами над внешними врагами — литовцами и ливонскими рыцарями. Произведение связано с псковским летописанием, которое началось в XIII веке^[3].

Высокохудожественная рязанская «Повесть о Николе Заразском» посвящена местной святыне, иконе Николы Заразского, и включает повествование о её перенесении из Корсуня в Рязанскую землю в 1225 году и героико-эпическую Повесть о разорении Рязани Батыем в 1237 году. Вторая часть этого памятника рассказывает о Евпатии Коловрате, прославляя героизм и величие духа. В окончательном виде этот памятник сложился, вероятно, в 1560 году. Среди позднейших литературных обработок народных сказаний о батыевщине также известны «Повесть о Меркурии Смоленском» (списки с XVI века) и предание о граде Китеже в старообрядческой литературе (вторая половина XVIII века)^[3].

Новгород сохранял независимость и там, в относительно спокойной обстановке продолжалось владычное летописание. Его наиболее значимая в литературном отношении часть создана пономарём Тимофеем в XIII веке. Появляются путевые записки — «Странник» Стефана Новгородца, побывавшего в Константинополе в 1348 или 1349 года. Составлялись жизнеописания местных святых. Жития двух наиболее почитаемых новгородских святых, которые жили в XIII веке, — Варлаама Хутынского (первоначальная редакция XIII века) и первого новгородского архиепископа Ильи-Иоанна (основная редакция — между 1471 и 1478 годами), написаны на основе устных преданий. Автор «Жития Иоанна Новгородского» на центральное место поставил созданные в разное время сказание о победе новгородцев над суздальскими войсками в 1170 году (1340—1350-е годы) и слово о путешествии Иоанна на бесе в Иерусалим, которое основано на «бродячем» сюжете о чёрте, заклятом крестом или крестным знамением^[3].

В ответ на богословские споры в Твери о том, существует ли рай только духовно, в качестве особой нематериальной субстанции, или также и в материальном виде (области на востоке земли, которую Бог создал для Адама и Евы) — было создано послание новгородского архиепископа Василия Калики епископу Тверскому Фёдору Доброму о рае (предположительно, 1347). Центральное место среди доказательств, приведённых Василием, занимает рассказ об обретении новгородских мореплавателями земного рая, что окружён высокими горами, и земного ада^[3].

В XIV веке в Византии, а вслед за ней в Болгарии и Сербии происходит культурный подъём, отразившийся в литературе, книжном языке, иконописи, богословии, в котором развивается мистическое учение монахов-исихастов. Начинается более интенсивная работа литературно-переводческих и книжных центров на Афоне, в Константинополе, в болгарской столице Тырнове при патриархе Евфимии (ок. 1375—1393) и др. Этот переводческий подъём в значительной мере связан с переходом к середине XIV века болгарской и сербской церквей вслед за греческой со Студийского богослужебного устава на Иерусалимский. Эти изменения требовали новых переводов разных религиозных тестов, включая аскетические сочинения, литургические книги и сборники, чтение которых в ходе богослужения предусматривал Иерусалимский устав («Учительное Евангелие» патриарха Константинопольского Каллиста I, сборники творений Иоанна Златоуста «Маргарит» и «Андрианты», триодный Синаксарь и др.). К концу XIV века южные славяне перевели с греческого языка и отредактировали большой корпус аскетической литературы, которая была неизвестна на Руси (произведения Исаака Сирина, Петра Дамаскина, Симеона Нового Богослова, проповедников обновлённого исихазма Григория Синаита и Григория Паламы и др.) или известной только в древних переводах (творения аввы Дорофея и др.). На древнерусскую книжность существенно повлияла южнославянская реформа книжного языка, прежде всего его графико-орфографических норм^[3].

В XIV веке были возобновлены прерванные монгольским нашествием связи Руси с Афоном и Константинополем, которые были крупнейшими центрами культурных контактов греков, болгар, сербов и русских. Списки Иерусалимского устава широко распространились в русской церковной среде в последние десятилетия XIV века и в первой половине XV века. В то же время на Русь перенесли южнославянские тексты, под влиянием которых была начата реформа книжного языка и «книжная справа» — редактирование церковных текстов. «Второе южнославянское влияние» вызвали внутренние потребности русской книжной культуры. Одновременно с этим влиянием и независимо от него возрождался основной корпус письменных памятников домонгольской Руси. Сочетание «второго южнославянского влияния» и стремления к восстановлению домонгольского письменного наследия обеспечило небывалый ранее расцвет книжности Руси в XV веке^[3].

Восстановление областных старокнижных традиций выразилось в риторически украшенном стиле изложения — «плетении словес», который активно развивался с конца XIV века. В «плетении словес» возродились литературные приёмы красноречия киевского периода, но они получили ещё большую торжественность и эмоциональность. В XIV—XV веках риторические традиции Руси обогатились в результате усиления связей с литературами южных славян. Наибольшее развитие «плетение словес» получило в творчестве Епифания Премудрого, автора житий просветителя коми-зырян епископа Стефана Пермского (1396—1398 или 1406—1410 годы) и духовного деятеля Сергия Радонежского (закончено в 1418—1419 годах)^[3].

С конца XIV века в Московскую Русь и Великое княжество Литовское перебрались некоторые южнославянские книжники. Видными представителями книжной школы патриарха Евфимия Тырновского стали митрополит Киевский и всея Руси Киприан, который окончательно обосновался в Москве в 1390 году, и митрополит Литовский (с 1415 года) Григорий Цамблак. Серб Пахомий Логофет стал известен как автор и редактор целого ряда житий, служб, канонов, похвальных слов. Он переработал текст Епифания Премудрого, создав несколько новых редакций «Жития Сергия Радонежского» (1438—1450-е годы). Основываясь на рассказах очевидцев, он написал «Житие Кирилла Белозерского» (1462). Написанная им житийная литература, построенная по чёткой схеме и с использованием манеры «плетения словес», легла в основу особого направления в русской агиографии с её жёсткой этикетностью и пышным красноречием^[3].

Угроза турецкого завоевания вынудила константинопольские власти к заключению акта о церковном соединении во главе Рима на Флорентийском соборе в 1439 году. Русскими участниками посольства на собор были составлены записки: «Хождение на Флорентийский собор» анонимного суздальского автора (1437—1440) и, очевидно, его же «Заметка о Риме», «Исхождение», написанное епископом Авраамием Суздальским, «Повесть о Флорентийском соборе» иеромонаха Симеона Суздальца (1447). В 1453 года Константинополь завоевали турки. Падение империи многие считали карой Божией и наказанием за Флорентийскую унию. Падению Константинополя посвящена «Повесть о взятии Царьграда турками» (вторая половина XV века, автором считается Нестор Искандер), — ценный литературный и исторический источник. В конце сочинения приводится пророчество, по которому в будущем Константинополь освободят «русы» — идея, которую неоднократно обсуждали в более поздней русской литературе^[3].

Куликовская битва, завершившаяся победой объединённых русских войск над татарами в 1380 году, отражена в цикле литературных памятников конца XIV—XV веков, включающем «Задонщину» — лироэпическое сочинение, подражавшее «Слову о полку Игореве» и продолжившее традиции воинских повестей, испытало влияние фольклора; «Сказание о Мамаевом побоище» — наиболее подробный рассказ о Куликовской битве, «Слово о житии и о преставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя Русского» — торжественный панегирик победителю Дмитрия Донского, по языку и риторическим приёмам близкий манере Епифания Премудрого и, возможно, им и составленный. Событиям после Куликовской битвы посаяшены «Повесть о нашествии хана Тохтамыша», который захватил и разграбил Москву в 1382 году, и «Повесть о Темир-Аксаке» (начало XV века) — о походе на Русь в 1395 году завоевателя Тимура и о чудесном спасении после принесения в Москву Владимирская икона Божией Матери, считающейся «державной заступницей» Русской земли. Эта повесть вошла в состав монументального великокняжеского Московского летописного свода 1479 года, составленного при Иване III и составившего основу всего официального летописания конца XV—XVI веков. В момент наивысшей точки противостояния Московского великого княжества и Большой Орды архиепископ Ростовский Вассиан отправляет риторически украшенное «Послание на Угру» (1480). Следуя примеру Сергия Радонежского, который, по преданию, благословил на сражение Дмитрия Донского, Вассиан призывает его потомка, Ивана III, решительно бороться с татарами и объявляет его власть царской и богоутверждённой^[3].

Придворный писатель инок Фома в риторически украшенном панегирике «Слово похвальное о великом князе Борисе Александровиче» (около 1453) воздаёт похвалу Тверскому княжеству (незадолго до его присоединения к Москве в 1485 году). На отсутствие братской любви между князьями и справедливости на Руси указывал, для безопасности пользуясь смешанным тюркско-персидским языком, тверской купец Афанасий Никитин. Простым и выразительным языком в его путевых записках «Хожение за три моря» повествуется о пребывании в дальних странах, включая Индию в 1471—1474 годах. Личностное содержание, простота и непосредственность, помимо «Хожения», заметны в записках монаха Иннокентия о смерти Пафнутия Боровского (вероятно, 1477—1478), который был духовным учителем Иосифа Волоцкого. Последний создал крупный литературный и книжный центр в основанном им Иосифо-Волоколамском монастыре и стал одним из вождей «Церкви воинствующей»^[3].

В конце XV века наблюдаются религиозные брожения, вызванные в том числе неопределённостью религиозных и культурных ориентиров в мышлении образованных людей после падения Константинополя и ожиданием конца света в 7000 году от сотворения мира (в 1492 году). В 1470-х годах в Новгороде, незадолго до потери им независимости в 1478 году появляется «ересь жидовствующих», позже распространившаяся в Москве. Новгородский архиепископ Геннадий и игумен Иосиф Волоцкий провозгласили борьбу с вольнодумцами. Значимым богословским сочинением и памятником религиозной борьбы является «Книга на новгородские еретики» Иосифа Волоцкого (краткая редакция создана не ранее 1502 года, пространная — в 1510—1511 годах), в списках XVII века называемая «Просветитель»^[3].

При новгородском владычном дворе Геннадий организовал крупный книжный центр, который был открыт влиянию западноевропейской культуры. Архиепископ собрал штат переводчиков с латыни и немецкого языка, в число которых входили монах-доминиканец Вениамин, немец Николай Булев, Влас Игнатов, Дмитрий Герасимов. Под руководством Геннадия эта группа составила и перевела первый полный свод библейских текстов у православных славян — Библию 1499 года, при подготовке которой использовали как славянские источники, так и латинские (Вульгата) и немецкая Библии. По указанию Геннадия с латыни перевели отрывок (8-ю главу) из календарного трактата Гийома Дюрана (Вильгельма Дурандуса) «Совещание божественных дел» в связи с необходимостью составления пасхалии на «осьмую тысячу лет» (1495) и антииудейскую книга «учителя Самуила евреина» (1504). Эти переводы атрибутируют Николаю Булеву или Дмитрию Герасимову. Последний по заказу владыки также перевёл латинское антииудейское произведение Николая де Лиры «Доказательства пришествия Христа» (1501)^[3].

Самый заметный из московских «жидовствующих» — дьяк Фёдор Курицын, был близок ко двору Ивана III. Курицыну приписывается «Сказание о Дракуле воеводе» (1482—1485). Исторический прототип Дракулы, Влад Цепеш, правил «в Мунтянской земле» (русское именование княжества Валахии) и умер в 1476 году, незадолго до посольства Фёдора Курицына в Венгрию. Автор сказание говорит о многочисленных жестокостях «зломудрого» правителя и сравнивает его с дьяволом, но подчёркивает справедливость Дракулы и его беспощадную борьбу со злом, преступностью и неправдой^[3].

В XVI веке происходит неизвестный ранее подъём публицистики. В конце 1540-х годов идею оправданной жестокости государя озвучивает Иван Пересветов в сказаниях «о Магмет-салтане», царе Константине Палеологе и в большой челобитной Ивану Грозному. Защищая сильную единодержавную власть, автор советует Ивану IV с помощью «грозы» прекратить самоуправство вельмож, разоряющих страну. Фёдор Карпов в послании митрополиту Даниилу (до 1539) провозглашает, что государственным идеалом должна быть монархия, основанная на законе, правде и милости^[3].

Церковные авторы этого периода составляли два лагеря — иосифлян и нестяжателей, или заволжских старцев. К числу первых принадлежали архиепископ Геннадий, Иосиф Волоцкий и его последователи иосифляне: митрополиты Даниилу и Макарий, Зиновий Отенский и др. Они отстаивали право общежительных монастырей на владение землёй и крестьянами, богатые пожертвования, отвергая при этом какую-либо личную собственность монаха. Требовали для упорных сторонников «ереси» высшей меры наказания («Слово об осуждении еретиков» в пространной редакции «Просветителя» Иосифа Волоцкого 1510—1511 годов). Духовным отцом нестяжателей был Нил Сорский, противник монастырских вотчин и больших вкладов, с точки зрения которого наилучшим видом монашества является скитская жизнь, под влиянием исихазма рассматривая её как аскетический подвиг, путь безмолвия и духовного созерцания. Князь-инок Вассиан Патрикеев, старец Артемий и другие нестяжатели считали, что вольнодумцев при покаянии нужно прощать, а нераскаявшихся — отправлять в заточение («Ответ кирилловских старцев на послание Иосифа Волоцкого об осуждении еретиков», предположительно, 1504). Религиозная борьба отражена в трактате Зиновия Отенского «Истины показание к вопросившим о новом учении» (после 1566) и написанное около того же времени анонимное «Послание многословное». Оба текста направлены против беглого холопа Феодосия Косого, наиболее радикального вольнодумца древнерусского периода, автора «рабьего учения» — идеологии народных низов^[3].

В первой трети XVI века формируется новый тип исторического труда, который вводит историю славян и Руси в русло всемирной истории (Хронограф редакции 1512 года). «Послание о Мономаховом венце» бывшего митрополита Киевского Спиридона-Саввы и «Сказание о князьях Владимирских» соединили легенды о происхождении московских государей от римского императора Августа и о получении князем Владимиром Мономахом царских регалий от византийского императора Константина Мономаха. Обе легенды использовались в московских официальных документах и дипломатии XVI века^[3].

Как ответ на католическую пропаганду Николаем Булевым церковной унии и первенства Римской церкви рассматривается теория «Москва — третий Рим», которую сформулировал монах Псковского Елеазарова монастыряФилофей в послании дьяку Михаилу Мисюрю Мунехину «против звездочётцев» (около 1523—1524). Поскольку, как утверждалось, католики отпали от правой веры, а греки совершили отступничество на Флорентийском соборе и в наказание были завоёваны нехристианами, центром вселенского православия стала Москва, а Россия отныне — последняя мировая монархия — Ромейская держава, единственная хранительница и защитница чистой Христовой веры. За право считаться прямым наследником первого и второго Рима (Константинополя) соперничали Москва и Новгород, который после потери независимости сохранял оппозиционные предания. Согласно «Повести о новгородском белом клобуке» (пространная редакция составлена после 1589 года) головной убор новгородских владык изначально был дарован первым христианским императором Константином Великим папе Римскому Сильвестру I, а позднее передан из Константинополя в Новгород. Эта передача обеспечила Новгороду право именоваться «Третьим Римом»^[3].

В конце XV — первом десятилетии XVI века Русь активно обращается к западноевропейской книжности. Появились переводы немецких сочинений, такие как «Прение живота и смерти» (конец XV века), народная «энциклопедия» «Луцидариус» (конец XV — первая треть XVI века), трактат по медицине «Травник» (1534), переведённый Булевым. Из числа переведённого с латыни выделяются роман Гвидо делле Колонне «Троянская история» (написана в XIII веке, перевод на на русский выполнен в конце XV — начале XVI века) и работы Псевдо-Августина^[англ.] — «Книга святого Августина» с его же житием Поссидия Каламского (переведены предположительно в 1518—1524). Западником считается Фёдор Карпов, который в переписке с митрополитом Даниилом (до 1539) обращался к «Никомаховой этике» Аристотеля, сочинения Овидия «Метаморфозы», «Искусство любви», «Фасты»^[3].

С влиянием Запада связано русское «филологическое возрождение». С Максима Грека, ученика итальянских гуманистов, берёт начало новое восприятие текста — принципов его перевода, передачи и исправления, в основу которого были положены западноевропейские науки тривиума (грамматика, риторика, диалектика). Максим приехал в Москву с Афона в 1518 году для перевода церковных книг. Он стремился перенести в церковно-славянскую культуру развитый филологический опыт Византии и итальянского Возрождения. Этот автор писал публицистические работы: «Повесть страшна и достопамятна и о совершенном иноческом жительстве» (до 1525) — о нищенствующих монашеских орденах в западных странах и флорентийском проповеднике Джироламо Савонароле; «Слово, пространне излагающе с жалостию нестроения и бесчиния царей и властей последнего века сего» (между 1533 и 1539 или середина XVI века), в котором обличается боярское «самовластие» при малолетнем Иване IV; идейная программа правления Ивана — «Главы поучительны начальствующим правоверно» (около 1547—1548); сочинения, направленные против античных мифов, астрологии, апокрифов, суеверий и др.^[3]

В XVI веке предпринимаются обобщающие литературные предприятия энциклопедического характера. Под руководством Макария, архиепископа Новгородского, а затем митрополита всея Руси, составляются Великие Четии Минеи, масштабный свод душеполезной литературы в 12 книгах, материал в котором расположен в соответствии с порядком церковного месяцеслова. Составление свода было начато в Новгороде в 1529 (или 1530) году и закончено в Москве около 1554 года. Осуществлялся поиск источников, отбор лучших списков, их редактирование, создание новых памятников и редакций. Макарию удалось соединить усилия известных книжников, переводчиков и писцов. В их числе были Дмитрий Герасимов, которому принадлежит перевод латинской Толковой Псалтыри епископа Брунона Гербиполенского (Вюрцбургского) (1535); Василий Тучков, составивший риторически украшенную редакцию (1537) простого новгородского «Жития Михаила Клопского» (1478—1479); новгородский пресвитер Илья, автор жития болгарского мученика Георгия Нового (1538—1539), которое он написал на основе устного рассказа афонских монахов, и др.^[3]

В 1547 и 1549 Макарий созвал церковные соборы, канонизировавшие 30 новых общерусских святых — на 8 больше, чем за весь предшествующий период истории. После этого были написаны десятки житий и служб новым чудотворцам, в том числе значимый памятник древнерусской литературы «Повесть о Петре и Февронии Муромских» (конец 1540-х годов) Ермолая-Еразма, в котором использованы народно-поэтические бродячие сюжеты о борьбе со змеем-оборотнем и мудрой, вещей деве. Сочинение типологически сближается с памятниками западноевропейского эпоса, такими как средневековые легенды о Тристане и Изольде, сербская юнацкая песня «Царица Милица и Змей с Ястребаца» и др. Произведение Ермолая-Еразма существенно расходится с агиографическим каноном, поэтому Макарий не включил его в Великие Минеи Четии. Уже в XVI веке Повесть исправляли в стремлении привести в соответствие с литературным этикетом^[3].

С деятельностью Макария связано, вероятно, и начало русского книгопечатания. В перовой половине 1550-х — середине 1560-х годов в Москве действовала анонимная типография, печатавшая книги без выходных данных. В 1564 году Иван Фёдоров и Пётр Мстиславец издали «Апостол» — первую русскую печатную книгу, имеющую выходные данные. В ходе её подготовки проводилась существенная текстологическая и редакторская работа. Как ценные памятники этого литературного жанра рассматриваются предисловия и послесловия Фёдорова к его изданиям^[3].

Митрополит Даниил, который в словах и поучениях гневно обличал человеческие пороки, считается редактором-составителем обширного летописного памятника — Никоновской летописи (конец 1520-х годов) — наиболее полного свода сведений по русской истории. Эту летопись использовали при работе над «Степенной книгой» (1560—1563), составленной монахом Чудова монастыряАфанасием (затем митрополит Московский), но идея его создания, очевидно, принадлежала Макарию. «Степенная книга» стала первым опытом изложения русской истории в соответствии с генеалогическим принципом, в форме жизнеописаний князей, от Владимира Святославича до Ивана Грозного. В качестве введения к «Степенной книге» использовано «Житие княгини Ольги» в редакции Сильвестра, протопопа кремлёвского Благовещенского собора. Сильвестр составил или отредактировал Домострой (середина XVI века) — обобщающее наставление о домашней жизни. Никоновская летопись была также основным источником сведений по русской истории в масштабном Лицевом летописном своде Ивана Грозного, который описывает всемирную историю с библейских времён до 1567 года и сохранился в составе 10 богато проиллюстрированных томов, включающих более 16 тысяч миниатюр^[3].

В противовес официальной литературе XVI века, которая обожествляла царскую власть и утверждала исконность самодержавия на Руси, стала творческая деятельность Андрея Курбского, принадлежавшего к княжеско-боярской оппозиции. Совершив бегства в Литву, он сразу же отправил первое послание Ивану Грозному (1564), в котором обвинял царя в тирании и вероотступничестве. В ответ Иван написал политический трактат в эпистолярной форме, прославляющий «вольное царское самодержство» (1564). После некоторого перерыва, в 1570-х годах противники возобновили переписку. Они вели спор о пределах царской власти, о том, что предпочтительно, самодержавие или ограниченная сословно-представительная монархия. Для обличения Ивана IV и его тирании Курбский написал сочинение под названием «История о великом князе Московском» (предположительно 1579—1581). В то время как памятники официальной историографии 1550—1560-х годов («Степенная книга»; «Летописец начала царства», созданный в связи с взятием Казани в 1552 году; «Казанская история», посвящённая тому же событию в контексте трёхсотлетних Руси с Ордой отношений) содержат апологию Ивана Грозного и неограниченной самодержавной власти, — Андрей Курбский создал прямо противоположное трагическое повествование нравственного падения «прежде доброго и нарочитого царя», закончив его мартирологом жертв опричного террора^[3].

Во второй половине XVI века российские эмигранты в Литовском государстве (один из последних нестяжателей старец Артемий, книгопечатник Иван Фёдоров, князья Андрей Курбский и Михаил Оболенский-Ноготков и др.) были авторами книг, переводчиками и редакторами, принимали участие в создании типографий и книжных центров. Эти деятели внесли вклад в возрождение церковно-славянской книжности и укрепление православного сознания в религиозно-культурном противостоянии с католиками и религиозными реформаторами накануне заключения Брестской унии 1596 года^[3].

Традиция воинских повестей была продолжена иконописцем Василием в «Повести о прихожении Стефана Батория на град Псков» (1580-е годы) о героической обороне города от польско-литовских войск в 1581 году. В 1589 году в России учредили патриаршество, что способствовало активизации литературной деятельности и книгопечатания. У истоков литературы Смутного времени стояла «Повесть о житии царя Фёдора Ивановича» (до 1604), автор которой, первый московский патриарх Иов, обратился к традиционному стилю идеализирующего биографизма^[3].

Русская литература XVII века, в переходный период накануне петровских реформ, отходит от средневекового обычая и становится на путь европеизации. Демаркационная линия между древнерусской книжностью и новой европеизированной литературой условна. Зарождение новой литературы заметно на всех уровнях, от систем жанров до стиля. В России усиление национальной специфики литературы началось в XVI века и было связывано с идеей об особой исторической миссии Москвы — третьего Рима. Болгарский и сербский изводы церковнославянского языка стали восприниматься как инородные русскому, который рассматривался теперь как единственно канонический. Одновременно с усилением национального начала в XVII веке наблюдается значительное увеличение количества литературных произведений, расширение социальной базы и демократизация литературы. Если ранее литературная деятельность была преимущественно прерогативой духовенства, то с этого периода в неё активно включились посадские люди и крестьянство. В литературной деятельности принимают участие и высшие слои русского общества, включая царя Фёдора Алексеевича, который сам слагал силлабические вирши. Существенным условием демократизации литературы стал постепенный выход культуры из-под влияния церкви, в результате чего получили распространение темы и формы, раньше считавшиеся несовместимыми с душеспасительным назначением книги. Важнейшим литературным и переводческим центром XVII века в Русском государстве был Посольский приказ, для которого перевод был профессиональной деятельностью^[4].

Литература получает и более широкое географическое распространение, происходит формирование местных литературных очагов — в Сибири, в городах Поволжья, на Севере и на Дону. Большое место в литературном движении эпохи занимают жития местночтимых святых, богородичные легенды, предания монастырей, скитов и др.^[4]

Происходит возрождение устной проповеди. Так, выступления Ивана Неронова привлекали такие массы прихожан, что они не вмещались в стенах храма и на паперти, так что проповедник писал свои наставления «окрест стены святыя церкви». Значительное распространение получают агитационные грамоты, подмётные письма и др.^[4]

В украинских и белорусских землях в XVI—XVII веках происходил литературный подъём. Европейская культура воспринималась Москвой через посредство Польши и Литвы. Московские идеологические течения XVII века представляют собой разные варианты отношения к западнорусской культуре, от категорического отвержения до заимствования в качестве идеальной модели. Препятствием для литературного обмена было то, что в западнорусской литературе на равных правах с церковнославянским языком существовала проста мова, тогда как в России единственным литературным языком продолжал считаться церковнославянский. Длительное время в России отказывались признавать, что украинские и белорусские произведения являются другой литературой на другом языке, рассматривая их языковую форму как испорченную разновидность церковнославянского. По этой причине различия в языке могли восприниматься как еретические заблуждения, что произошло, в частности, в отношении «Катехизиса» Лаврентия Зизания или «Учительного Евангелия» Кирилла Транквиллиона. Представление о западнорусской письменности как испорченной временем церковнославянской было в России очень устойчивым. Неприятие западнорусской литературы было связано и с развитием национальной специфики московской культуры. Греческая традиция не отделялась от западнорусской. Последнюю считал чуждой русскому православию протопоп Аввакум Петров, не делая различия между представителями греческого и латинского направления, Епифанием Славинецким и Симеоном Полоцким^[4].

Тем не менее, ряд московских авторов переводили книги, написанные на простой мове. Произведения нескольких западнорусских авторов имели нормообразующее значение для истории московской литературы («Грамматика» Мелетия Смотрицкого, «Синопсис» Иннокентия Гизеля), труды некоторых тесно связаны с московской письменностью (Лаврентий Зизаний, Николай Дилецкий, Варлаам Ясинский)^[4].

Начавшаяся в XVII веке секуляризация разрушала границу между деловой и душеполезной письменностью. Существенно расширяется количество жанров путём включения в литературу форм деловой письменности, которым всё больше даются чисто литературные функции. Примером преобразования деловых жанров в литературные являются произведения демократической сатиры, пародийно переиначивавшие челобитную («Калязинская челобитная»), судное дело («Повесть о Ерше Ершовиче»), опись («Роспись о приданом»). Ряд текстов совмещают в себе черты документа и литературного произведения — статейные списки и др. Другие, являясь документами, имеют жанровый коррелят в литературе — прежде всего частные письма (грамотки), не изученные с литературной точки зрения, например, «советные» записки Арефы Малевинского. Некоторые другие тексты также находятся на грани между документом и литературным произведением — дневники («Дневальные записки приказа Тайных дел»), библиографические описания («Оглавление книг, кто их сложил») и др.^[4]

В XVII веке в Русском государстве появляются первые профессиональные литераторы, которые распространяют идею о подобии поэта-творца слов Творцу мироздания. Секуляризация литературы выразилась также в росте числа авторских произведений. Появляется авторский стиль. Усиливается ранее неустйчивая граница между оригинальым текстом и переводом. Безымянными осталась прежде всего беллетристика, активно создававшаяся и переводившаяся в течение XVII века. Так же неизвестны имена переводчиков и сочинителей рыцарских романов и новелл^[4].

Изменился статус беллетристики. Раньше распространение «баснословных повестей» было конфессиональным проступком, то с данного периода перевод и переписка этих произведений выходят из-под контроля гласной и негласной цензуры. В то же время беллетристика отодвигается на второй план литературы, московские интеллектуалы пренебрегают этим направлением. Формируя новую словесную культуру, придворные профессионалы ориентировались на познавательные, а не эстетические ценности. Исключённые таким образом «баснословные повести» оставались безымянными. Анонимность беллетристики XVII века объясняется также её неуправляемостью и стихийностью. Анонимной была в том числе демократическая сатира^[4].

«Баснословные повести» рассматриваются исследователями как «фольклористические факты». Полуфольклорная природа беллетристики XVII века определена изменившемся отношением к устной словесности, ранее отвергавшиеся ввиду душеполезной направленности литературы. Письменность заимствует фольклорные жанры. В рукописях XVII века присутствуют духовные стихи, сборники заговоров и пословиц, записи песен и былин. Читаются литературные обработки сказочных («Повесть о купце, купившем мертвое тело») и былинных («Повесть о Сухане») сюжетов, произведения, представляющие собой стилизации под народные песни (песни П. А. Квашнина-Самарина). Книжное или фольклорное происхождение некоторых произведений является предметом дискуссии («Сказание о киевских богатырях», песни, записанные для Ричарда Джемса). Духовный стих о Голубиной книге тесно связан с древними славянскими апокрифами^[4].

Секуляризация культуры разрушила существовавшую прежде книжную иерархию. Возникла специализация книжной деятельности. Знание получило самостоятельную ценность, иногда в ущерб эстетическим ценностям, как в случае с дискриминацией беллетристики). На рубеже XVII и XVIII веков переводилось большое число руководств по баллистике, фортификации и др. Растёт число книг по естественным наукам. Переводились и составлялись пособия по словесности, наиболее ранними из которых были «Грамматика» Мелетия Смотрицкого и «Риторика» псевдо-Макария. Средневнековая духовная письменность трансформировалась в теологическую науку, изучение которой было необходимо для выполнения новых учёных переводов библейских, патристических и канонических книг, осуществления «книжной справы», ведения богословских диспутов — полемики со старообрядцами, спора о пресуществлении и др. Формирование учебной литературы тормозилось процессом институционализации русской школы. Учебники как таковые появляются в Русском государстве только в конце XVII века в связи с открытием столичной академии. Одной из причин начавшегося более строгого разделения научной и художественной литературы стала профессионализация как авторов, так и читателей. Профессионализация происходила длительное время. Она не была завершена и в XVIII веке (многостороннее творчество Михаила Ломоносова и др.)^[4].